Главная  / Статьи и книгиСтатьи по гештальттерапии
Версия для печати

Страсти против интроектов. Или для чего стоит приличному человеку посмотреть на картину Брюллова "Последний день Помпеи"


 Тема этой полемической лекции посвящена обсуждению методологии работы гештальттерапевта. Вопрос, который я бы хотела обсудить, не прост: как соединить (и возможно ли в принципе такое соединение) два метода работы терапевта: экспрессивный эксперимент и диалог.

    Мне кажется, что противопоставление экспрессивного эксперимента и диалога как конфликта двух методологий выходит за рамки внутренних проблем методологии гештальттерапии и находит серьезные параллели в культурном контексте. Поэтому мне представляется перспективным рассмотреть более широкие контексты и затем вернуться в парадигму гештальта. Мне кажется, что  культурном пространстве могут быть найдены ответы, которые помогут интеграции двух этих подходов в рамках гештальтметода.
       В культурном пространстве очевидно, что диалоги и обращение к феноменологии поля это парадигма 20 века. В то же время индивидуализм, раскрытие внутренних возможностей, отношения организм-среда и это парадигма 19 века.  20 век рассматривает мир как единое поле. 19 век рассматривает мир как место борьбы индивидуумов. Пока не время судить о том, что выберет 21 век. Постмодернизм остался в 20 веке. Его время закончилось.
     А что дальше? В области искусства наблюдаются серьезные сдвиги в сторону классицизма и поиска "старых добротных форм", в парадоксальном сочетании с интересом к информационной игре и индивидуализму. В плане коммуникации намечающиеся тенденции  говорят о ценности личного присутствия и уникальности, которая в то же время должна быть лояльной обществу. Как это будет реализовано, покажет время. Трудно быть свидетелем процесса и находиться в самом процессе.
Но в плане методологии психотерапии все немного легче. Психотерапия, как безусловно прикладная коммуникационная дисциплина,  использует достижения предшествующего времени. Возможно, сейчас, в 21 веке, противоречия культурных парадигм 19 и 20 веков могут быть сняты и найдена новая форма? Во всяком случае,  в психотерапии?
     Итак, начать я хочу с небольшого исторического экскурса. Иногда я вспоминаю, что корни психотерапии уходят в культурную традицию 19 века. И эта не слишком уж, прямо скажем, оригинальная мысль дает повод для того, чтобы искать аналогии между  культурными феноменами 19 века и психотерапией.     Наиболее доступный путь – пройтись по выставочным залам, перелистать книги в библиотеке, может быть, заглянуть на спектакли так любимого публикой 19века музыкального театра. Надеюсь, читатель может создать некоторый целостный , хотя и пестроваытй образ. В архитектуре это будут экзотика и роскошь фасадов, пришедшая на смену классицизма начала 19 века. В мебели и интерьерах – экзотика, стремление к смешению стилей и экзотике форм. В публицистике это научные открытия и описания человеческих страстей, натуралистические портреты бедняков и "дна" рядом с экзотикой путешествий в восточные страны, любовь и войны. В "высокой" литературе это психологизация, это тонкость описания человеческих мечтаний, судеб, страстей и пороков. В живописи это романтические пейзажи, портреты или аллегорические картины на мифологические  темы и батальные полотна. Древние мифы Греции и Рима изучают в средней школе, гравюры средневековой Японии покупают лавочники  и буржуа для украшения жилища.
В общем, человеку, живущему в прагматичной атмосфере городской жизни Европы, искусство предлагает увлечься душой в страсти и фантазии, помечтать или ужаснуться.
Разве могут быть тут, на соседней улице такие же страсти, такая же экспрессия, какой она была в Античности? Разве найдешь тут, у соседей, такие мистические тайны, как на таинственном Востоке?
   Что может сказать наблюдатель, который с усмешкой отнесется к качеству искусства 19 века? Если посмотреть психологическую сторону вопроса, то наблюдатель легко заметит, что мир экспрессии, мир фантазии позволял создать дополнительное пространство для того, чтобы стремления души, или внутренние конфликты нашли свое художественное воплощение, нашли себе форму выражения в экзотических сюжетах, удаленных от бытовой реальности.
   Человеку, живущему вполне обыденной      жизнью, предлагалось  помечтать вместе с популярными художниками или писателями. Сделать что-то вроде компенсации  дефицита обыденности. Не будем здесь подробно обсуждать проблемы вкуса и качества. Заметим только, что чем более "подавлены" люди, чем меньше у них возможностей (это средний класс и бедняки), тем больше у них стремление к аляповатому романтизму и "страстям".
     Но даже и образованные классы не чужды эмоций и страстей, только надо найти подходящую форму, чтобы их спроецировать. Вспомним, для примера,  то  же знаменитое полотно "Последний день Помпеи". Публика с удовольствием разглядывает персонажей, которые размахивают руками, страдают или надеются. И переживает за них или вместе с ними. Очевидно, что эта самая образованная публика слишком хорошо воспитана, чтобы сделать какие то движения или жесты, выходящие за рамки этикета. Но посмотреть на зажигательный танец на сцене, или вовлечься в театральные страсти, или разглядывать характеры и типы, изображенные художниками, или искать аналогии психологическим движениям души в аллегорических сюжетах на античные или исторические темы -  это вполне допустимо.
     Чем эти соображения могут быть полезны для психотерапевта? Или для тех, кто интересуется саморазвитием и личностным ростом? Ведь может показаться, что такие культурологические рассуждения полезны только студентам гуманитарных вузов или высоколобым специалистам. Что нам за дело до того, что ценила публика сто лет назад? Да и психотерапия прошла большой путь со времен доктора Фрейда.
 
   Очарование театральности как анахронизм?
 
      Зато с точки зрения исследователя психологии человеческая природа за сто лет  не сильно изменилась. А культурная среда изменилась.  Куда же делись те страсти, которые публика наблюдала в искусстве? Изобразительное искусство 20 века стало абстрактным, шизоидными. Литература постмодерна мало интересуется психологией. Только телевизионные сериалы иногда дают место обсуждению чувств и мотивов людей.
Зато если заглянуть в кабинет психотерапевта или на психотерапевтическую группу, то видно, что все возможности для создания проекций сохранилось. Только вместо статичных изобразительных полотен мы заметим причудливую игру фантазии в изображении и в пластике. Тут будут уместны и мифологические сценки, и иллюстрации в пантомиме, иллюстрирующие борьбу стихий, и сценки из исторического прошлого, и просто похожие на сновидения или сказку фантазии. Животные и предметы могут заговорить, части человеческого тела ожить и получить собственную историю, случайная фраза-метафора превратиться в сценарий микропьесы.
   Психодрама дает прекрасные сценки символического или психологического толка.  Но место для  истинной свободы дают, конечно, спонтанные и неожиданные эксперименты гештальттерапии. Сколько очарования в импровизированных сценках, которые получаются в широко известном эксперименте "поговори от имени игрушки". А те, кто хоть раз видел, как группа разыгрывает сновидение, долго не забудут эту фантастическую импровизацию. И наиболее странные и причудливые экспрессивные фантазии, которые причудливее, чем полотна символистов, создаются при экспериментах с "раскрытием ретрофлексии". Метафора, случайно сложившаяся в разговоре, превращается в тему драматической импровизации. Драматическая импровизация пробуждает у человека чувства. Чувства возвращают человеку жизнь. Причудливая,  нереальная и почти невозможная не только в обыденном мире, но даже в пределе физически мыслимого мира композиция становится темой такой свободной пластической импровизации…
     Вот маленькая сценка для иллюстрации. "клиент: у меня болит ребро. Терапевт: что напомнит тебе эта боль? Клиент: что-то как будто надавливает и прокалывает мой бок. Терапевт: предлагаю сделать странный эксперимент, а котором вы сыграете роль ТОГО,  КТО ДАВИТ И ПРОКАЛЫВАЕТ, и пусть противником будет подушка… " Дальнейшее читатель может представить себе со всей свободой воображения.  Заметим только, что  в конце эксперимента клиент нашел способ завершить незавершенное действие и стал более лоялен к собственной агрессии.
 
Экспрессивный метод и его парадоксы
 
   Итак, ретрофлексия останавливает движение. Намерение остановлено, поступок не состоялся. Что будет, если это намерение будет пробуждено. Как сможет развиться процесс и в какую форму воплотится энергия, которая до того была остановлена?. Мало вероятно, что она так легко найдет себе форму для выражения.  Та форма, которая будет найдена, создаст событие. Ситуация изменилась. То, что произойдет, будет либо воспроизведением старой ситуации, которая уже однажды была остановлена. Она может быть размещена в двух пространствах. Одно из них бедный, реальный мир. Ограничивающий человека. Ему может быть противопоставлен ( или к нему добавлен, как кому больше нравится) иной, вымышленный мир, в котором возможности пространства и чувства избыточны и не скованы нормами социального поля. Поэтому то, что может быть создано безудержным творчеством, получит жизнь в новом дополнительном пространстве, создаст собой  новую творческую реальность, реальность художественного вымысла.
    То, что может произойти в эксперименте, будет существовать в новом, вымышленном мире, поэтому будет уместным. Этот мир творческой фантазии более свободен и разнообразен, чем мир привычной реальности. Но, возможно, побывав в мире мечты и пластической свободы, человеку проще будет вернуться к реальности, найти способ урегулирования (творческого приспособления) своей мечты, желания и возможностей предлагаемых реальностью обстоятельств.
   Мне кажется, что такая аргументация достаточна сама по себе, чтобы реабилитировать ставшие "немодными" эксперименты с "пустым стулом", и драматизированные импровизации с предметами и элементами групповой скульптуры, которые противопоставляют диалоговому подходу . наилучший выход – соединение форм работы и интеграция вместо противопоставления. Можно ли интегрировать диалоговый метод (21 век) и экспрессивный метод(наследие 20 века). Или терапевты обречены на неизбежный выбор.
   Но есть и некоторые методологические проблемы, которые затрудняют интеграцию экспрессивного эксперимента в рамках диалогового метода.
   Такое причудливое сочетание фантазии и реальности в рамках одного терапевтического пространства  дает человеку свободу и одновременно вызывает к жизни несколько парадоксов. В этой лекции мне хочется привлечь внимание к парадоксу, который мы наблюдаем в экспериментах с раскрытием ретрофлексии.
     Этот парадокс связан с тем, что терапевт, предлагая клиенту сделать более свободное движение, предлагая выразить вовне то, что было остановлено, не просто "поддерживает остановленный процесс". Если мы будем мыслить системно, то обратим внимание на то, что такое предложение клиенту является конфронтацией со стороны терапевта по отношению к актуальному процессу клиента. Терапевт по своей инициативе  предлагает клиенту седлать что-то, что тот остановил по своей бессознательной или сознательной воле. Хотя выигрыш для человека – свободное движение, раскрытие энергии – заметен сразу, мы можем ожидать в этом эксперименте и некоторых "проигрышей". Тем самым терапевт предлагает (имплицитно) человеку сделать нечто "неестественное". То есть нарушить важный для гештальтподхода принцип спонтанности.
    Терапевт предлагает клиенту сделать то, что действительно неприлично и невозможно! И берет на себя функцию защиты от общества. Терапевт и клиент становятся  заговорщиками, противниками общества. В такой же степени анахроничными, как полотна старых художников, скрытые в залах музеев. Или маргиналами, которые формируют свой собственный, отличный от общепринятого, способ отношения к миру, создают что то вроде закрытого клуба с особыми правилами и ценностями.
  
   Диалоговый метод
  
      Выход из парадоксального положения найден в диалоговой версии работы в рамках гештальтметода. В этом подходе терапевт поддерживает актуальную способность человека к контакту и тем самым уменьшает объем прерываний, за счет вовлечения человека в процессе "здорового" типа, без прерываний.  Эта работа кропотливая и поддерживает спонтанность и свежесть выразительности душевных проявлений клиента.
Приведем несколько примеров такой работы.
Первая группа примеров будет об актуальном состоянии и поддержании контакта.     
   Терапевт в диалоге заметил, что клиент остановился. В этой ситуации терапевт может спросить: ты сейчас заметил возникшее в нашей сессии напряжение. А может быть,  ты вернешься к той мысли, которая ранее так встревожила тебя, и найдешь форму для того, чтобы высказать ее!
    Клиент поддерживает беседу и неожиданно в ответ на вопрос терапевта закашливается. Терапевт: кажется, вы впервые за время сессии проявили признаки нездоровья. Клиент. Да, действительно, у меня изменилось дыхание, и я закашлялся. Тема, которую вы затронули, меня сильно взволновала".
     Второй пример даст иллюстрацию в области фокусировки внимания терапевта на телесном процессе клиента. Терапевт даст ценность возникшему напряжению как событию контакта.  Терапевт скажет: ты сейчас напряжен. Не останавливайся. Сделай то, что сейчас начало развивать свое тело, продолжи движение. Вырази жестом то, что затруднительно сказать словами. Следуй своему телесному процессу! И найди слова..
   Эти два примера хорошо иллюстрируют способ, которым терапевт может поддерживать актуальный контакт с клиентом. И этот способ привлекателен своим гуманизмом, вовлекает терапевта и клиента в развитие контакта.
 
"Диалог" против "пустого стула"?
 
    Но при всей очевидной привлекательности этого "прямого" современного диалогового  пути мне хочется предложить  заступничество в деле реабилитации романтического пути , который называется "работа с прерываниями". По сравнению с диалоговым подходом эти пути кажется грубоватыми и слишком эффектными, драматичными. Но мне кажется слишком снобистским подходом отрицать то, что было найдено в рамках первых экспериментов  в области гештальтметода.  Их наивная решительность дает свободу клиенту в том числе и от того, чтобы быть приличным членом общества, которое само породило дифлексию.
   Эти выразительные драматические пути, к сожалению, сильно компрометированы  дурным исполнением, и результат был в том, что "вместе с грязной водой" выплеснули ребенка.
  Чем они были скомпрометированы? Прежде всего в ситуациях, когда терапевт использовал экспрессивные эксперименты , раскрывающие ретрофлексию в директивно-приказном методе. Исходя из гипотезы о том, что "внутри содержится что-то, что обязательно должно быть выражено наружу!". Это интроект  терапевта ведет к тому, что ценность "археологического" метода становится неопровержимой. И клиент начинает мыслить себя в отношениях с терапевтом как объект исследования, а не как человек. Как следствие, занимает детскую, регрессивную позицию, а терапевт мыслится как тот, кто интересуется внутренним содержанием и побуждает клиента отказаться от творческого приспособления и урегулирования отношений с миром в пользу самокопания.  А терапевт становится тем, кто  "дает разрешение" для того, чтобы клиент спонтанно и бездумно выражал, "выплескивал" себя вовне. Наверное, даже этих нескольких аргументов достаточно для того, чтобы понять,  почему метод "раскрытия ретрофлексии в эксперимент скомпрометирован.
   Другая причина более скромная. Многие терапевты, будучи скромными людьми своего века, просто чувствуют смущение или беспокойство при мысли о чрезвычайно сильных страстях. И не решаются на неприличную  вульгарную театральность, которая противоречила бы хорошему тону современного дифлексивного общества. 
   Как бы то ни было, дело зашло настолько далеко,  что коллеги считают "неприличным" использовать подушки, пустые стулья и прочие атрибуты "классической" гештальтсессии. В общем, "хвост вытащили – нос увяз!" И тут мы вынуждены будем вернуться к началу нашего сообщения и призвать к разумной интеграции методов.
 
Терапевту надо учиться в театральной студии?
 
    Попробуем сформулировать идеи о том, в каких ситуациях использование выразительных, экспрессивных форм и эксперимента дает очевидное преимущество в работе. И какие условия в форме контакта терапевта и клиента могут сделать эти эксперименты  свободными, без формирования директивного переноса у терапевта.
Польза в ситуациях, в которых терапевт имеет ограничения по теме и неосознанно останавливает клиента. В ситуациях,  в которых клиент имеет большие опасения и блокировки в области телесных процессов, и без "грубоватой" экспрессии , гипертрофированно выражающей эти двигательные паттерны, настройку тонкого типа не сделать.  В ситуациях, когда исследуются незавершенные процессы детского типа, относящиеся по форме выражения к младенческому возрасту. Взрослому человеку иногда затруднительно найти сразу подходящую для его социального окружения форму выражения.
     То же в эпизодах работы с травмами, когда выраженная ярость не может быть адресованы терапевту. Полезен такой эксперимент и в ситуации,  связанной с конфликтом  и страстью. С сильными переживаниями, которые человеку трудно выразить обычными средствами. Эксперименты полезен в эпизодах работы с телесными процессами, которые по определению  не имеют человеческого  имени, в работе с образами сновидений. И во многих других случаях, когда уместна экспрессивная работа с внутренней  феноменологией.
     Терапевту тут пригодятся знание композиции, умение сделать выразительный жест и даже первичные навыки постановки пантомимы и сцендвижения. Не лишним для терапевта будет подготовка по танцу и знание элементов воинских искусств. Как минимум терапевт должен знать выразительные возможности движения и пластики человеческого тела. Напомним, что принципиальным условиями таких экспериментов является гиперболизация. Терапевт предлагает клиенту в игре усилить все аспекты телесных процессов, подключить театральную экспрессивность, подключить выразительную фантазию. А культурная компетентность позволит найти подходящую к случаю историю, которая превратит эксперимент в метафору. Аналогии с классическим искусством, которое не чуралось экспрессии, будут полезны.
    Результат такого временного усиления сделанного в осознанном состоянии, многопланов. Театральность это надежная гарантия от того, чтобы не запутать человека и избавить от идеи переноса опыта в жизнь. И эта гиперболизация позволяет потом не бояться своих телесных тенденций, которые проявятся в следующих ситуациях в более "ослабленном" виде, и свободно вступать в контакт с ними. Использовать ресурсы воображения и художественного мышления и творчества.
   
Диалог плюс искусство
 
    В заключение вернемся к противопоставлению 19 и 20 веков. Размещение в рамках диалога элементов искусства требует некоторого нового культурного подхода. Искусство индивидуалистично. В искусстве классическом (19 век) зритель встречается с творцом как два равноправных автономных человека. На первый план выходит "самость, уникальность". (Конечно, в искусстве постмодерна было объявлено, что "автор умер", но не все любят искусство постмодерна).
   В диалоге (20 век) на первое место выходит ситуация и феномены поля. Человек не может мыслить себя автономным. Его чувства и реакции являются настолько же событием его индивидуальной жизни, насколько событием поля.  На первый план выходит "адаптация".
   Сможет ли терапевт 21 века разместить в пределах одного пространства контакта две столь далекие друг от друга парадигмы? Может ли искусство и жизнь встретиться? 


Вернуться к списку